Своей жизни мастер
suum cuique
. . . . . . . . .

Металлофон

Был 1961 год. Наш город выглядел совсем не так, как сейчас. На месте высотной гостиницы "Арктика" стояли двухэтажные дома из бревен. Площадь Советской Конституции была площадью Пяти Углов, и на ней еще не было художественного салона, а был "Детский мир" под названием "Буратино". Там продавался зеленый самосвал...

На снегу играют синие, желтые, розовые неоновые огоньки от рекламы. Кажется, будто весь город вместе с Сеуруярви идет из пельменной в "Детский мир": по скользкой дороге спешат ботики-"румынки", лавируют туфли-"лодочки", над головами плывут меховые шляпы-"пирожки". Вовка придумывает названия своему пальто и зеленым фетровым валенкам, а из головы не идет самосвал: купит? не купит? Вот баба, вся в платках, торгует орехами. Скоро Новый год, всем будут подарки. Хорошо помечтать, что тебе дадут на елке. Самосвал - лучше плюшевых медведей, самокатов и зайцев в шароварах и куда дешевле. Но в шесть лет уже знаешь, что самосвал покупать не следует, потому что он громыхает, как лопатой по мозгам, и мешает людям отдыхать. И все же Вовка спрашивает, не купить ли им какой-нибудь грузовичок.

- Что ты, я куплю целый металлофон! - отвечает Ксения Эдуардовна, пожимая его руку.

Вовка вынимает руку из ее ладони и сует в карман: нет, с мамой бесполезно говорить об игрушках, ничего она в этом не понимает. Вовка пытается представить, что это еще за целый металлофон и как они дотащат его до дому.

Оказалось, что эта штука вместилась в длинную узкую коробку.

- Что это? - дергает он мать.

- Инструмент.

- Что им делать?

- Играть музыку. Ты ведь хочешь стать музыкантов?

- Да, - Вовка замолкает. Хочет ли он стать музыкантом? Будет праздник, он придет к детям, как Ксения Эдуардовна, и научит их плясать "Микиту", и раздаст серебреные орехи, все будут рады. Но стоило ли из-за этого погибать в сугробе? Самосвал лучше, у него кузов поднимается.

Вовка вздыхает:

- И "Микиту" можно сыграть на этом... как его?

- Да, "Микиту".

- И "Ландыши"?

- Да, "Ландыши".

- И "Хороши вы, на Волге закаты"?

- Да, хороши, - мама не слушает, потому что они дошли до темного переулка на Полярных Зорях - самой новой улице - и она боится. Ксения Эдуардовна убеждена, что здесь к людям пристают пьяные пижоны. Вовке не привыкать, он берет в руку палку и смело поет:

Птичка над моим окошком

Гнездышко для деток вьет!

Мама осторожно подхватывает:

То соломку тащит в ножках,

То пушок во рту несет.

Вдруг сзади раздается голос, Ксения Эдуардовна шарахается от неожиданности.

- У такой молоденькой мамы такой взрослый сын. Иду и гадаю: не брат ли с сестрой?

- Я мать, - строго говорит Ксения Эдуардовна и незаметно натягивает шапку на глаза. Мужчина весело нагоняет:

- Я давно тут за вами...

- А вы случайно не пижон? - перебивает, остановившись, Вовка.

- Вроде нет, - усмехается путник. - Я просто наблюдал, как...

- Так вот вам палка.

- Зачем это?

- От пижонов. Чтоб не приставали.

Мужчина запрокидывает голову и хохочет с палкой в руке, съехав ногой в сугроб. Ксения Эдуардовна посмеивается и тащит Вовку. Тот едва поспевает и злится: оба взрослые, а боятся неизвестно чего и смеются неизвестно над чем.

За углом фонари. Мать и сын переводят дух и идут дальше, наблюдая за своими тенями вокруг ног. Сзади раздаются торопливые шаги.

- Эй! - из-за угла бежит к ним верзила, в руке держит не то доску, не то кол.

Мать схватила сына за рукав и понеслась по тихой улице что есть духу. Сзади догоняют:

- Стой!

...Сто ведь раз клялась она не ходить этими дворами.

- Эй!

- Отпустите вы нас ради бога, - просит на бегу Ксения Эдуардовна.

Вовка часто оглядывается и вдруг вырывается и бежит назад. Ксения Эдуардовна остолбенела, преследователь остановился. Вовка подбегает, сует ему в руку палку и забирают другую.

- Вот дурачье-то... штуку свою оставили, спортсмены, - сияет мужчина, вытирая лицо кепкой.

Вовка бежит и машет матери длинной коробкой. "Пижон" смотрит им вслед:

- Может, вас до дому довести?

- Иди ты к черту, - бормочет под нос Ксения Эдуардовна, оправляясь от испуга.

- А я вас знаю, - кричит незнакомец, - вы в детском саду работаете!

Ксения Эдуардовна гневно оборачивается:

- Ну и что?

- На фортепиано.

- Ну и что?

- Хороший детсадик, - мнется прохожий.

- И я вас знаю, - звенит голос Ксении Эдуардовны.

- Да?

- Вы носорог!

- Что?

- Носорог вы, вот кто. И не ходите больше! И пальто у вас носорожье.

- Чепуха!

- Сами вы чепуха.

- Просто испугались...

- Сами вы испугались.

- А чего бежали от меня?

- Очень надо бежать, походка у нас такая. Салага - вот вы кто!

- Да? Ну, так цыплячья же ваша походка. И шляпа ваша цыплячья, и валенки.

- Эх вы! - вдруг вспыхнула Ксения Эдуардовна. - А еще мужчина.

Она сморщилась и закусила губу. И, отвернувшись, взбегает по лестнице, ведущей на Пинозерскую. Вовка бежит за ней, потом долго смотрит, как внизу тот, в кепке, возвращается на свою дорогу с поднятым воротником, и курит, и держит под мышкой забытую палку.

Ксения Эдуардовна идет, сунув руки в карманы, щурит глаза на фонари, ловит радужный блеск и вдруг хохочет. Вовка пинает снег, дышит паром в коробку, что-то бубнит, поет. Мать подхватывает, идти стало веселее.

Старую шляпу она выкинула, а металлофон тот берегли долго. Так и жили: что ни день, что ни час, до печали один шаг, а до радости - и того меньше.


Реклама на сайте | Карта сайта | О сайте